Не беспокойтесь… подберу… (Упал на одно колено перед Кузнецовым, подбирает рассыпанные гвозди.)
ОШИВЕНСКИЙ:Некоторые как раз находят известную прелесть в том, что спускаешься сюда по ступенькам.
КУЗНЕЦОВ:Вся эта бутафория ни к чему. Как у вас идет дело? Вероятно, плохо?
ОШИВЕНСКИЙ:Да, знаете, так себе… Русских мало, — богатых то есть, бедняков, конечно, уйма. А у немцев свои кабачки, свои привычки. Так, перебиваемся, каля-маля. Мне казалось сперва, что идея подвала…
КУЗНЕЦОВ:Да, сейчас в нем пустовато. Сколько он вам стоит?
ОШИВЕНСКИЙ:Дороговато. Прямо скажу — дороговато. Мне сдают его. Ну — знаете, как сдают: если б там подвал мне нужен был под склад — то одна цена, а так — другая. А к этому еще прибавьте…
КУЗНЕЦОВ:Я у вас спрашиваю точную цифру.
ОШИВЕНСКИЙ:Сто двадцать марок. И еще налог, — да какой…
ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:(Он заглядывает под штору.) А вот и барон!
КУЗНЕЦОВ:Где?
ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:По ногам можно узнать. Удивительная вещь — ноги.
ОШИВЕНСКИЙ:И с вином не повезло. Мне навязали партию — будто по случаю. Оказывается…
Входит Таубендорф. Он в шляпе, без пальто, худой, с подстриженными усами, в очень потрепанном, но еще изящном смокинге. Он остановился на первой ступени, потом стремительно сбегает вниз.
КУЗНЕЦОВ:
(Встал.) Здорово, Коля!
ТАУБЕНДОРФ:Фу ты, как хорошо! Сколько зим, сколько лет! Больше зим, чем лет…
КУЗНЕЦОВ:Нет, всего только восемь месяцев. Здравствуй, душа, здравствуй.
ТАУБЕНДОРФ:Постой же… Дай-ка на тебя посмотреть… Виктор Иванович, прошу жаловать: это мой большой друг. Ошивенский. Айда в погреб, Федор Федорович.
Ошивенский и Федор Федорович уходят в дверь направо.
ТАУБЕНДОРФ:
(Смеется.) Мой шеф глуховат. Но он — золотой человек. Ну, Алеша, скорей — пока мы одни — рассказывай!